Владимир Котельников родился в 1953 году в Перми. Окончил физический факультет университета в 1976 году вместе с Александром Захлевных, Константином Вяткиным, Юрием Пинягиным, Михаилом Кацем, Григорием Хаитом и другими известными у нас учеными. Котельников занимался теоретической физикой. На курсе считался одним из самых талантливых. Однако физике неожиданно предпочел лирику и трудную судьбу провинциального литератора. Сегодня он член Союза писателей России. Автор двух книг стихов. Среди пермских писателей едва ли не единственный (помимо Нины Горлановой), о ком биографическая справка «пермский» сообщает много больше, чем анкетная ссылка на место жительства. Владимир Котельников - настоящий поэт города, городской повседневности. Живет он в микрорайоне, сплошь застроенном пятиэтажками - хрущобами, где удручающе однообразные шеренги коробок из грязно-серого силикатного кирпича с начала мая погружаются в зелень и пух тополей. Во дворах с утра до ночи вертится тогда неугомонная карусель из ребятишек, собак и разноцветных кошек, старухи греются на скамейках, доминошники стучат по дощатым столам. Здесь подбирает свои стихи Владимир Котельников. Они совершенно обыкновенны для беглого взгляда. Уличные сценки, детали повседневности, простота и ясность. Надо вчитываться, схватывая нюансы и удерживая воздушную перспективу целого. Тогда проявляется общая картина, прорезывается дальний горизонт - пермский миф. Сквозь городскую повседневность неотступно сквозит иное. Отсюда преобладающая интонация стихов - бесконечное прощание.

Автор двух книг: «Окна», Пермь, 1996; «На край земного сна», Пермь,2002. Стихи опубликованы в журнале «Дружба народов».

***
Светится Луны лицо рябое.
Полночь. По объектам сторожа
Жертвами возможного разбоя
Ходят, как по лезвию ножа.

Звездная загадывает карта
Премию одним - за маяту,
Выговор другим, другим - инфаркта
Рецидив на вверенном посту.

Правила растерзанного КЗоТа
Даже бригадир не знает, ведь
Ото слишком легкая работа –
Бодрствовать, трусить и терпеть.

ПАМЯТИ РУСИЧА
«Пожить бы целомудренно и строго...»
Покойного цитируем, увы.
Пусть времени прошло еще немного –
Из петли не воротишь головы.

Хотелось на арапа прокатиться,
Пижоня под питомца пиерид...
Кто мог из нас предвидеть, что столица
К заочности его приговорит?

Классическая строчка есть у Фета:
«Вдруг колокол - и все уяснено...»,
Так и провинциального поэта
Сразила мысль о счастье: «Вот оно!»

Запамятовал о строфе картавой,
Чудесный возраст - 28 лет,
И где попало упивался славой
Форматом со студенческий билет.

С крыла Пегаса - на крыло Амура,
Покамест зеленела трын-трава,
И мы не знали, что литература
Без жертвы человеческой мертва.

* * *
Незнакомое окошко.
Непредвиденный ночлег.
В темноте по чайной ложке
Растворимый сыплет снег.

На столе бутылка водки
И закусочный поднос.
С виду ласковый и кроткий,
Под столом хозяйский пес.

«Сколько выпито!» - «Немало,
Осень жизни на носу». –
«Что упало, то пропало». –
«Если резать колбасу».

Достается пачка фото.
Биография ясна.
Школа. Техникум. Работа.
Мама. Армия, Жена.

Все у нас, у русских, просто.
Даже проще букваря:
От роддома - до погоста,
От соска - до стопаря.

Продолжается беседа
Про загубленную Русь...
Утром, точно, я уеду,
Точно, сразу, как проснусь.

***
Дворик, столик, тополь бритый,
Бельевых сплетенье уз,
И, хозяйкой позабытых,
Парус розовых рейтуз.

И, рассадник безобразий,
Ссор семейных, пьяных драк,
Детских слез и взрослых связей,
Спит пустующий барак.

Как и прежде, хмур и скуден
Этот заводской приют,
Где за гранью жутких буден
Все еще победу ждут.

***
Хоть показалась ночь совсем короткой
Не согревает быстрая ходьба,
На лужах лед, и ледяной бородкой
Оделась водосточная труба.

Макает в горсть прохожий сигарету,
В карманах мальчик греет кулачки,
И, точно прошлогоднюю газету,
Сметает дворник снежные клочки.

Постукивают женские котурны,
Не город, а заштатный городок,
Где грустно проверять обязан урны
Потерянный хозяевами дог.

***
О чем в подъезде плачет кошка?
Вопрос, поставленный ребром,
Решаю, глядя за окошко
Из опостылевших хором

А там на сырость поролона,
Весенней праздности чужда,
Взирает белая ворона
Из разоренного гнезда.

***

И стол качается и шкаф,
А лампочка - еще сильней.
Жилье - как тесный батискаф,
Готовый кануть в мир теней.

Нащупывает пульс рука,
Для акванавта - слишком част.
И след простыл материка,
И тело - истинный балласт.

Рефрен больничного листа:
За этим парнем нужен глаз.
И ни души. И неспроста
За дверью лает водолаз.

***
Гудит мотор на вираже
Дюралюминиевой пташки,
А по асфальтовой меже
Ползут железные букашки.

Большой заводище вдали
К земле припал рогатым змеем,
И вьют стальные журавли
Повсюду гнездышки пигмеям.

И солнце жарит без конца,
Как будто родиной избрало
Удел хромого кузнеца
В Элладе Среднего Урала.

***
Запорошенных урн огарки,
Ограда в серебре канвы,
На стреме у кирпичной арки
Сугробы, как морские львы.

Да эта улочка, по слухам,
Ведет неведомо куда,
Одетая бесплотным пухом
Инверсионного следа.

И хорошо ничтожным чином,
Не обозначенным нигде,
К воздушным приобщась пучинам,
Пойти по облачной гряде.

Морозным счастьем спозаранок,
От сытой важности далек,
Вокруг, к тебе летящих санок,
Завьется легкий пуделек.

И пропадешь в стихии птичьей,
Возвышенный блюдя устав –
Пусть в самом сером из обличий,
Но словно руки распластав.

Владимир Котельников